Август 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Июл    
 12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

…И Дон был полон крови

09.05.16

Воронежская область, село Сетищи, 10 мая 1933­го года.

В семье Акулины и Василия Евсеевых родился шестой ребенок. Девочку назвали Прасковьей. А пока  была она Паней.

Василий Абрамович и Акулина Матвеевна работали в колхозе. Хозяйство небольшое водили, сад, огород. Жили мирно.

­ Мама добрая у нас была, и отец тоже, любил нас, ­ вспоминает Прасковья Васильевна. ­ Отец раз только и высек,  да и поделом. Я  девчонку соседскую обидела, она больная была, говорила плохо и ходила вся наперекосяк. А я глумилась. Папка услышал, снял ремень и наподдал мне. Я реветь пошла в сад под грушу, там и заснула от обиды… Отец три войны прошел. Воевал в первую Мировую, в гражданскую, в 1942­м снова ушел на фронт.

Война

Восемь лет мне было, когда война началась.  Глядим в окно ­ трактора едут, едут, в грязи вязнут, а земля вся изрытая ­ окопы копали в садах, огородах, лесах. А потом скот колхозный  стали гнать к Дону, переправлять, чтоб немцу не достался, и нашу корову с поля погнали. А брат Никита догнал и кричит: «Вы что делаете­то? Нас без молока оставляете!» И отбил.

А Дон кровью омылся… Подогнали скотину ­  мост узкий, как переправишь? Люди вплавь, которые доплывут, а какие тонут. А тут немец налетел, бомбит… Я не видела, а рассказывали ­ полон Дон крови.

Раз машина въехала к нам во двор. Там женщины ­ врачи,  у всех кубики в петлицах. Маме говорят, свари курицу и овсянку нам, а мы машину пока ветками накроем, чтобы с самолетов немцы не увидели.

Тут слышим — гул. Женщины те кричат: «В погреб бегите ­ сейчас бомбежка будет!»  А в погребе­то вода!  Стали бревна туда кидать, доски, подушки. Я  маленькая,  всем под ногами мешаюсь. Самолеты немецкие партиями налетали: отбомбят нас и дальше к Воронежу летят, потом следующая партия бомбит. Все огороды и поля в минах, да в бомбах. Мишка соседский, одногодок мой, мину притащил с огорода домой и молотком саданул. Слышим грохот, дым из хаты столбом, я в окно заглянула ­ нога Мишкина под лавкой, полтуловища на полу, кишки везде..

После бомбежки пошли мы поглядеть, может, чего в магазине осталось, не погорело. Гляжу, в кювете лошади убитые и красивый молодой лейтенант лежит в пилотке, мертвый…

4

Немцы у нас в 42­м году кухню свою разместили. Порежут телка или барана в деревне, съесть  целого не съедят ­ бросят тушу в огород, гниет там. А нам голодно…

Был у них повар  косоватенький, рыжий, все на гармошке играл с зелеными мехами. Раз показывает мне руками, мол, посуду дай. Я миску глиняную вынесла, с краем отбитым. Он говорит: «Найн! Хрю­хрю!» Мол, не такую, эту только поросятам. Я ему кастрюльку несу ­ гут, говорит. Каши манной наложил верхом, масла, сахара насыпал и дает мне: «Кус­кус!» …

Потом еще раз изюма дал, картошки, слив  полную миску. Матери говорит: «Матка, война­нихт! Сталин пух­пух и Гитлер пух­пух надо. И домой, к маткам, к маткам!». А рукой показывает, мол, трое деток  маленьких у него в Германии.

А другой раз немцы в хату зашли: «Матка, ком! Яйки, курки давай, молоко!» Мама корову доит, одну сиську не выдаивает. А он увидел, прогнал маму и сам подоил. Мамка говорит: «Вот, сатанюга, кружки молока вам не оставил!»

Потом пленных наших повезли через село. Жара, они слабые все, пить хотят.  Ну, немцы разрешили, и бабы им черпаками воду передавали.

Партизаны в соседней деревне Леваде немца убили. Всех в сарай  тогда согнали, сжечь хотели. А комендант немецкий не позволил. Отобрал двадцать мужиков и парней, их и расстреляли в поле в отместку… А года два­три назад немец, который тогда расстреливал тех деревенских, написал письмо в Леваду: хочу, мол, денег выслать, чтобы памятник поставили на том месте, где я людей расстреливал в 42­м. Они мне всю жизнь снятся!..

Прислал полтора миллиона, поставили на том месте памятник красивый. А  немец тот приехал  в Леваду  на 9 Мая…

Еще случай был. Немцы себе в денщики двух ребят загнали наших, а кормить ­ не кормили. Ребята оголодали, да ночью украли знамя немецкое с крыши. Порезали на куски и бабам деревенским обменяли на хлеб. Те пошили себе платки красные ­  у нас любят, ярко чтоб было. Наутро все село согнали, кроме детей, хотели за знамя свое расстрелять, да увидали на бабах этих платки. Поняли, что произошло. Баб забрали в сарай и высекли плеткой, остальных не тронули.

А то чесоткой заболели мы. Матери лечить нас нечем, какие лекарства ­ платье мне пошили из рушника с иконы. Надумала она нас в больницу везти. Привела в комендатуру, у ней часовой спрашивает­что надо? Мама говорит ­ детки заболели, все коростой покрылись. Разрешение хочу попросить к врачу свести. Солдат ушел, вернулся и зовет к коменданту. Мы пошли, он поглядел и дает маме какую­то бутылочку с мазью. Бери, говорит,  лекарство поможет. И вправду, через два дня прошли у нас все болячки.

Всякие немцы были, и люди, и звери.

А наши тоже ­ и полицаями были, и бабы наши с немцами любовь крутили по согласию. Нарядятся, ездят в санях по деревне с немцами. У тех собака была белая большая, Сталин они ее звали. Вот и едут по деревне — Сталин, немцы да бабы наши. Кони немецкие толстые, копыта здоровые, не как у наших лошадок. Немец сидит, погоняет: «Йо! Йо!»

Когда наши подходить стали, мы испугались, что озвереют немцы, как отступать станут. Пожгут нас или гранат связку в погреб бросят­ было такое в других деревнях.  Но ничего. А бабы, какие с ними спутались, чемоданы похватали, думали, немцы их с собой возьмут! А тем они сроду не нужны. Наши баб тех на восемь дней посадили, но отпустили потом. Одна еще и с мужем прожила хорошо ­ не прибил он ее, хоть и знал все. Красивая она была очень.

А как Победу объявили ­ кто пляшет, кто голосит, ой.. Церковь открыли, мы ее всю отмыли,  зеленью украсили. Батюшка какую службу служил в тот день великий!..

Живи и помни

Отец мой только в августе 45­го вернулся из госпиталя. Под Орлом его сильно изранили: на голове вмятина с яйцо и осколок навсегда в руке остался. Я дотронусь — не больно, пап? Нет,  говорит, Паня, уже не больно… А как вернулся, сразу в дом не зашел: в саду груши росли, он съел одну на завалинке, молча посидел и только потом в хату…

После войны я больше в школу не ходила, в колхозе с десяти лет работала. Так и осталась на всю жизнь с двумя классами, малограмотная.

Работа тяжелая, на быках пахали в дождь, в грозу. Я  грозы боялась, в колею спрячусь, калачиком свернусь и сижу.

В 18 лет меня замуж отдали. Я через два месяца ушла ­  муж вахлак вахлаком. Хоть и видный был, и семья зажиточная. Говорю — иди в армию, может, и возмужаешь, окрепнешь. Он не хочет, ну я и ушла. Сундук с приданым забрала, и домой.

Та самая

Вскорости в Москву на стройку завербовалась. Мы дома строили возле Останкино. Жили в общежитии, пять девчонок в комнате. Заработала деньжонок, приоделась. Пошла на Даниловский рынок в фотоателье, карточку сделала. Потом эту фотокарточку у меня Петр купить хотел. С ним когда познакомилась, зачем­то Любой назвалась. Он красавец смуглый, высокий, семь лет в Кремле служил. Фотографию у меня на тумбочке увидел. Давай, говорит, куплю. Я ему­что ты, балакаешь, что ли?  Смеешься  по­нашему. А он и вправду смеется — как ты говоришь смешно, скажи еще «балакаешь»! В парк ходили, в кино, гуляли. Любовь  у нас была настоящая, взаимная. Только мне все казалось, не ровня я ему. Малограмотная, приезжая… А когда узнал он, что я замужем была, его как обухом по голове ударили. Он думал, девушка я… Стал он меня склонять. А я боялась, забеременею ­ бросит. Ну, сама и оборвала все. А он не отставал, ходил. Мне бы открыться ему, чего я боюсь­то, а гордость не позволила.  Люблю  я  Петра всю жизнь и помню. Не знаю, жив ли. У него фотография есть моя, а у меня ­ ни одной. Помню, он альбом  приносил мне, показывал. Нет бы, взять тогда на память карточку…

Уехала я от него в Новомосковск к сестре. Посмотрела, все, как в Москве ­ работа есть, магазины. Осталась, потом замуж вышла, стала Прасковьей Лапиной, сына родила, Сашу. Потом с мужем приехали в Ефремов, на стройку. Муж шофером работал. Он на фронте до Берлина пешком дошел, все думал — вернусь с войны, шофером стану. Чтобы никогда пешком не ходить! Стройка закончилась, устроилась я маляром в стройуправление №1 треста «Ефремовхимстрой». Дали нам квартиру, дочка Наташа родилась. Потом на мясокомбинате работала. Ушла, надоело холодный кусок мяса к животу привязывать ­ многие тогда тащили с предприятия. Думаю, лучше я на выходных колымить буду ­ потолки побелю, стены покрашу. Заработаю, куплю я это мясо, какое захочу!..

Делала я ремонт у директора «водоканала»,  у Николая Михайловича Васильева. Ему понравилось, как я работаю. Он меня  к себе позвал. Я и пошла.

18 лет в «водоканале» отработала. Знамя по чистоте  и внешнему  виду помещений мы 10 лет держали ­ первыми в Тульской области были. Премии давали, путевки в Киев, Ленинград, Нижний Новгород.  Хорошо мы работали, с душой, с идеей, все вместе. Ушел Николай Михайлович из «водоканала», и все изменилось. Я до пенсии даже не осталась. Как­то пошла на автовокзал за пончиком, а на двери объявление, что маляр требуется. Рассчиталась я, как меня ни уговаривали, и ушла на новое место. А в пятьдесят пять на покой­наработалась с десяти­то лет!

Прасковья Васильевна ­ ударник, ветеран труда, у нее более 50 лет трудового стажа. Ее награды, труд, ее жизнь  и  война глазами ребенка дали ей такой крепкий стержень, которого хватило на всю долгую, трудную, полную простых радостей и горьких разочарований жизнь. На два века.

В 2011 году губернатор Владимир  Груздев вручил Прасковье Васильевне памятную медаль в честь обороны Тулы и начала контрнаступления под Москвой. Она  и сама как  памятная медаль — глаза голубые блестят, легкая сеточка морщин, подвижная, разумом и душой светлая…

Все пыталась меня угостить. Перед уходом в отчаянии прикрикнула: «Не уговоришь тебя! Может, настоечки моей хоть мужу возьмешь? У меня хорошая, даже диабетикам можно без вреда!» Каждое слово детей самой страшной войны ­  на вес золота. Они настоящие хранители нашей истории, той страны, которой уже не будет никогда и той  Великой Победы. И никто не смеет переписывать эту историю на новый лад!

Copy Protected by Chetan's WP-Copyprotect.